Меню сайта
Наш опрос
Какм видом каратэ вы занимаетесь
Всего ответов: 1107
Форма входа
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Бесплатный каталог сайтов "Мир сайтов", добавить сайт, увеличить ТИЦ, PR
Ссылки
Добавь свою ссылку
 
 


        

      


 Валерий Натаров


 ВАДО-РЮ ПО-УНИВЕРСИТЕТСКИ

  Натаров Валерий Алексеевич – выпускник Института стран Азии и Африки при МГУ, профессиональный японовед, в течение ряда лет работал корреспондентом «Литературной газеты» в Японии. Автор книг «Записки япономена» (1999), «Осс!» (2001) и «Японская энергетическая гимнастика „Кэнсо тайдзюцу" (2002). Обладатель черных поясов по трем школам каратэ – Вадо-рю, Дзёсинмон и Конно-дзюку. Чемпион Японии по каратэ Дзёсинмон в разделе кумитз 1996 г. В 2001 г. основал „Исследовательский центр окинавских боевых искусств «Кьян", подробную информацию о деятельности которого можно найти на сайте www.shorinryu.ru
 Октябрь 1982 года. Наша группа, наконец, выезжает на стажировку в Японию…
 Когда нас привезли на автобусе к общежитию, уже было темно… Университет располагался в префектуре Канагава, в 50 км от Токио…
 Нас разбудили в 9 утра, сказав, что через час нас ждут в учебном корпусе, расположенном через дорогу.
 В октябре в Японии прекрасно: еще очень тепло, солнечно, безветренно. При свете дня удалось немного осмотреться. Трехэтажное здание общежития находилось за основной территорией студенческого городка (кампуса). Второй и третий этажи были жилыми, его обитателями, помимо нас, были японцы, китайцы, филиппинцы, корейцы, болгары и даже один новозеландец.
 На первом этаже находились кухня – одна на всех, две душевые с ваннами в японском стиле и конференц-зал с цветным телевизором. В жилых комнатах – минимум удобств: большие железные кровати, когда-то бывшие двухъярусными, а теперь верхний ярус снят, железные шкафы канцелярского типа, столы и стулья. Тогда общежитие было свежевыкрашенно в белый цвет и смотрелось неплохо. Спустя много лет, в августе 1999 года, я побывал в «Токае». Похоже, что общежитие со времен моей стажировки так больше и не красили: стены приобрели уже не серый, а черноватый оттенок, и здание как-то скукожилось, пострашнело.
 Рядом со входом висела иероглифическая надпись: «Кокусай кайкан» – «Международное общежитие». Из-за того, что сразу за общежитием располагалась свиноводческая ферма (через несколько лет ее снесли и сделали продуктовый рынок), ветер порой приносил в комнаты довольно неприятные запахи, за что общежитие в студенческой среде получило название «Кусай кайкан» – «Вонючее общежитие». Зимой свиньям было холодно, и их громкое жалобное хрюканье по ночам мешало спать.
 Перед входом в общежитие росло несколько пальм, а рядом была небольшая поляна, на которой мы потом много раз играли в футбол. Учебный корпус для иностранных студентов также находился за территорией основного кампуса, рядом с университетской столовой, своей формой напоминавшей здание цирка на Ленинских горах.
 Сама территория кампуса была большой, ухоженной, очень зеленой, с мощеной булыжником пешеходной зоной, фонтаном и прудиком с рыбками.
 Но больше всего меня поразило здание, которое находилось сразу за учебным корпусом для иностранцев.
 Это был зал для занятий восточными боевыми искусствами. Попробуйте представить себе ощущения человека, который в течение четырех лет ездил через пол Москвы на занятия каратэ и возвращался домой к полуночи и который вдруг оказался в Японии перед входом в настоящий додзё (зал) – всего в двух минутах ходьбы от общежития!
 Это даже был не додзё, а будокан – храм боевых искусств. Перед входом – деревянные ворота в традиционном японском стиле, за ними – брусчатая дорожка и каменная лестница, местами поросшая мхом. Рядом с воротами – большая раскидистая сакура, весной полюбоваться ее цветением приходили японцы со всей округи. Архитектура будокана сродни японским храмам – покатая крыша с загнутыми вверх краями, массивные деревянные столбы, веранда, раздвижные боковые стены. На шестах вдоль стен зала с внешней стороны сушились спортивные кимоно – «доги».
 Внутри – два больших зала, площадью где-то 30 на 40 метров: тот, что справа от входа – для занятий дзюдо и айкидо, покрыт татами. Слева – для каратэ, кэндо, иайдо – пол деревянный, покрыт лаком и блестит так, что видно собственное отражение. На один уровень ниже располагались раздевалки, душевые и тренировочный зал со спортивными снарядами, маленьким пятачком для занятий вольной борьбой и боксерским рингом.
 Я сразу понял, что в основном это вотчина дзюдоистов: при входе – портреты чемпиона мира Ямаситы и его учеников. Оказалось, что этот зал является базовым для тренировок национальной сборной Японии по дзюдо и для проведения сборов и стажировок для иностранных команд.
 Великого чемпиона по дзюдо Ямаситу я увидел уже в первый день, когда он, здоровый и крепкий, весом хорошо за 100 килограммов, подкатывал к будокану на маленьком мопедике, которого и видно не было под этим богатырем.
 Я решил, что через неделю-другую, освоившись, надо будет записаться в секцию каратэ…
 Через три недели, уже заметно освоившись, втянувшись в занятия, перезнакомившись с обитателями общежития и уже небрежно закидывая необходимые продукты в корзинку в супермаркете, я решил, что пора заняться и каратэ.
 Начал действовать по-простому. Зашел в учебную часть и спросил, как можно устроиться в вашем университете в спортивную секцию. Ответ был невнятным: какие-то общие фразы о том, что это непросто, что непонятно, кто будет нести ответственность… Какую ответственность, за что? Я так и не добился четкого разъяснения. От меня явно хотели отделаться и сказали, чтобы я зашел еще через пару недель.
 Прямое обращение в секцию каратэ не дало результата. Смысл ответа был примерно таков: все вы, иностранцы, поначалу хотите в каратэ, потом бросаете занятия, а кто за это будет нести ответственность? Опять эта ответственность! Ничего не понятно!
 Но, все-таки, получить разъяснения можно было только у самих японцев, поэтому я решил обратиться к одному из студентов, жившему в том же общежитии. Это был довольно упитанный, улыбчивый японец по имени Хироси. Он изучал русский язык, а в комнате на полке держал труды Маркса и Ленина, на которые обращал внимание всех своих гостей, при этом почему-то смущенно хихикая.
 В первые дни нашей стажировки Хироси активно искал пути к более тесному знакомству с советскими студентами, и во время одной из вечеринок даже подбил наших ребят на соревнование – кто больше выпьет алкоголя. Хироси продержался минут сорок. Сильно покачиваясь, он удалился к себе в комнату, сопровождаемый укоризненными словами: «Хироси! Ты куда? Стакан давай!»
 На следующий день Хироси никто не видел, а в дальнейшем на вечеринках при словах «Хироси! Стакан давай!» он сразу исчезал. Потом еще долго его пугали этой русской фразой, которую он, похоже, запомнил намертво.
 Я ввалился к Хироси с пятью бутылками пива, кучей каких-то чипсов и сказал: «Слушай, Хироси! Надо поговорить!» Увидев пиво, японец явно обрадовался и изобразил готовность меня выслушать.
 Без прикрас я рассказал о своих безуспешных попытках попасть в секцию каратэ и попросил Хироси помочь. Японец к концу моего не очень продолжительного рассказа уже допивал третью бутылку.
 Он задумался на некоторое время, а потом сказал: «Варери-сан! („л" японцы, даже русисты, не выговаривают). Я готов за тебя поручиться! Но и ты пообещай мне, что не бросишь занятий через месяц-другой!» «Обещаю, – сказал я с недоумением. – А почему так все сложно?!» «У нас в Японии так принято: без поручителя-японца с незнакомым иностранцем не будут иметь дела. Теперь понимаешь, что я за тебя буду отвечать?» «Понимаю, понимаю!» – поспешил заверить я, пододвигая Хироси четвертую бутылку.
 «Ладно! – сказал японец покровительственно. – Завтра я все узнаю и тебе расскажу».
 Хироси свое слово сдержал. Уже в обеденный перерыв между занятиями он подошел ко мне и сказал, что в 5 часов вечера нас с ним будет ждать Сэнсэй.
 Оказалось, что Сайто-сэнсэй в основное время работает главным менеджером магазина для студентов, в котором продавались всякие мелочи – от канцелярских товаров и книг до маек с символикой университета «Токай».
 Сэнсэй принял нас в своем офисе. Среднего роста, сухощавый, лет сорока пяти, с застывшей полуулыбкой на красноватом лице с заметно припухшими веками. Сэнсэй, если честно, производил впечатление, скорее, завсегдатая питейных заведений, чем мастера каратэ.
 Сайто-сэнсэй задал несколько коротких вопросов, сделал мне дежурный комплимент относительно знания японского языка. Он долго, правда, не мог понять, что это за стиль «Сэнэ» и квалификация «красный пояс», который я себе приписал для пущей убедительности. Хироси тоже сказал что-то хорошее в мой адрес.
 Немного подумав, Сэнсэй сказал:
 – У нас сегодня тренировка, собственно, она уже началась. Поехали! Я подвезу на машине. Доги с собой?
 – Нет, – ответил я растерянно, совершенно не ожидая столь стремительного развития событий.
 – Ах, вот как? – похоже Сэнсэй тоже был озадачен. Хорошо. Поедем, посмотришь, а со следующего раза надо уже иметь доги! Тренировки, кстати, каждый день, кроме воскресенья, с 17:30 до 19:30. – При этих словах Сэнсэй испытующе посмотрел на меня. Я молча кивнул.
 От студенческого магазина до будокана было езды на машине не больше минуты. Тренировка была в самом разгаре. Двенадцать молодых японцев – половина из них с черными поясами – отрабатывали базовые удары. Меня сразу удивило то, что они стояли не в ряды, а в круг, и каждый видит всех. Один из «черных поясов» – небольшой и круглолицый – зычно выкрикивал команды.
 Дождавшись паузы в тренировке, Сэнсэй приблизился, получил свою порцию положенных приветствий от учеников, после чего стал их распекать за то, что удары выполняются недостаточно быстро. Все виновато кланялись и говорили «хай!».
 Вдруг безо всякого перехода он показал в мою сторону и сказал: «А это – студент-стажер из СССР. Его зовут… а, ну, это… ага!.. Маарэрий! Он будет с нами заниматься! Скоро сдаст экзамен на черный пояс!» – добавил он слегка язвительно.
 Я произнес положенное в таких случаях «Прошу любить и жаловать!», получил в ответ сдержанные кивки, после чего как бы перестал существовать и для Сэнсэя, который поспешил уехать назад, в магазин, и для студентов-каратистов, продолживших тренировку. Вообще Сэнсэй потом появлялся в зале не чаще раза в месяц с инспекторской проверкой, остальное время тренировку вели старшие ученики.
 Посмотрев немного, я тоже потихоньку ушел из зала.
 Искаженный вариант моего имени – Маарэрий, несмотря на мои усилия объяснить, что мое имя произносится иначе, так и прилип ко мне на все десять месяцев занятий каратэ в университете «Токай». В сертификате о присуждении мне квалификации по стилю «Вадо-рю» фамилия написана правильно, а имя именно так – Маарэрий… Только много времени спустя я понял, что мне лучше представляться японцам по фамилии – она абсолютно точно ложится на их фонетику, легко запоминается и практически не претерпевает искажений. А имя как только не видоизменялось – Маарэрий, Барэри, Барирэй, Марирэй…
 На следующий день в обеденный перерыв я пошел покупать спортивное кимоно – доги. Крошечный магазинчик для занятий боевыми искусствами находился в одном здании с кегельбаном, который украшала гигантская кегля. Буквально боком войдя в магазинчик, я почему-то вдруг разволновался и вместо доги попросил показать мне догу, то есть оружие каратэ – нунчаки, сай, тонфа и другое. Пожилой продавец терпеливо ждал, пока я разберусь, что же мне, все-таки, надо. Потом спросил:
 – А вы кто и откуда?
 – Я студент, из СССР.
 Продавец вдруг обрадовался: «О! Я был в плену в Сибири!!! Меня там кормили! Я остался жив!» И стал выпаливать слова: «картоська, барана, давайдавай, копайкопай!!!» После чего полез в какую-то коробку и достал доги: «Думаю, это Вам подойдет!»
 Спортивное кимоно было из плотного хлопка, с бледно-голубым оттенком (после недели тренировок этот отлив пропал). На левой стороне куртки темно-синими нитками были вышиты в скорописном варианте три больших иероглифа – То (Восток), Кай (море), Дай (большой) – Токай Дайгаку – Университет «Токай».
 «О! И надпись есть!» – произнес я. Продавец, видимо, решил, что меня это смущает. И стал объяснять, что это был такой заказ, но от него отказались, и он готов мне отдать это спортивное кимоно со скидкой и бесплатно приложить белый пояс. Покупка состоялась к обоюдному удовольствию.
 Вечером, сразу после занятий в университете, я отправился на первую тренировку.
 К моему приходу явно готовились. Встретивший меня у входа в додзё студент-первокурсник, маленького роста, коротко стриженный, в кимоно с белым поясом, показал мне раздевалку и сказал, что ценные вещи я могу сдать ему на хранение, на время тренировки. Немного подумав, я положил ему в сумку свои незатейливые электронные часы. Эта сумка потом всегда стояла на лавочке в спортзале, рядом с аптечкой, и дежурный, а таковым и был встречавший меня первокурсник, отвечал за сохранность сданных вещей.
 По пути в спортзал дежурный, который представился как Набэсима, коротко мне рассказал о правилах поведения, установленных в клубе каратэ. Во-первых, желательно приходить в зал раньше Сэнсэя или Сэмпая (старшего ученика). Во-вторых, ожидать их прихода надо, построившись в колонны, лицом к входу. В-третьих, вопросы можно задавать только по окончании тренировки. Я молча кивал, решив, что ничего хитрого в этих правилах нет – для начала надо больше слушать и меньше проявлять инициативы.
 Похоже, что и мое место при построении в начале тренировки было предметом предварительного обсуждения и уже определено. Когда мы с Набэсимой, поклонившись, вошли в зал, маленький японец юркнул в дальнюю от центра зала колонну из пяти человек с белыми поясами, мне же жестами было показано, что надо занять место в одном ряду с обладателями коричневых поясов. Слева от меня располагался только один ряд – все с черными поясами. Позднее мне объяснили, что критерий для ранжирования один – курс, на котором учится студент, а не уровень мастерства. По моему возрасту меня должны были поставить в левый ряд – с черными поясами, но в апреле они заканчивали учебу в университете, а мне предстояло учиться почти год. Так я и попал в один ряд с третьекурсниками [1] . Все молча и терпеливо ждали прихода Старшего ученика. Но он появился не один, а вместе с самим Сайто-Сэнсэем. Видимо, одолело его любопытство – как иностранец у них будет заниматься.
 Первая тренировка оказалась тяжелой. Многократное повторение простых базовых движений под счет – например, сто прямых ударов руками (цуки) считалось легким разминочным упражнением – было непривычным и утомляющим. В «Сэнэ» удары в таких количествах никогда не практиковались, там упор больше делался на разнообразие технических приемов.
 Построение в круг также не давало возможности хоть как-то перевести дух – постоянно на виду у всех, «черные пояса» внимательно смотрят за каждым движением и тут же делают замечания. Сэмпай и вовсе периодически выходит из круга и начинает править ошибки, не особенно церемонясь с первокурсниками – вплоть до грубого крика и подзатыльников.
 Общий принцип тренировок был «делать через „не могу" – считалось, что только так можно поставить правильную технику и закалить дух. Любое упражнение делалось максимально возможное количество раз, а потом еще десять-пятнадцать.
 Поначалу все было непривычно. После выполнения, скажем, упражнения на отработку ударов ногами – по пятьдесят раз – следовало: «Все плохо! Медленно! Все сначала!» Вот тут-то и начинались непроизвольные крики «киай», без которых выполнить упражнение до конца было бы просто невозможно. Вообще, замечание «Медленно!» (по-японски «Осой!») было одним из самых ходовых во время тренировок и врезалось в память именно в таких резких, срывающихся на визг интонациях.
 В конце первой тренировки Сэнсэй подошел ко мне, слегка хлопнул по плечу и сказал вполне серьезно: «Будешь терпеть и стараться – сможешь стать черным поясом!» За время тренировки Сэнсэй сделал всего лишь несколько движений – резких, концентрированных, взрывных. Но даже непосвященному становилось ясно, что этот человек с лицом добродушного любителя выпить гораздо опаснее тех крепких, коротко стриженных неулыбчивых ребят с набитыми кулачищами, которых мне доводилось видеть в Москве.
 После тренировки я дотащился до общежития, залез в душ, потом погрузился в ванну – фуро [2] . И о чудо! – через пять минут я чувствовал себя бодрым и свежим! Оставалось только соорудить себе ужин и сесть за уроки…
 Я стал ходить на тренировки каждый день. По воскресеньям я отсыпался, делал уроки на понедельник, играл с однокурсниками в футбол. Будний день я начинал с утренней пробежки – около трех километров по тенистым аллеям университета. После этого следовало отбывание всеобщей повинности для советских студентов – просмотр новостей в 8:30 утра и политинформация, когда каждый по очереди должен был делать обзор японских газет. Приехавший с запозданием в месяц руководитель группы строго следил за тем, чтобы все собирались вовремя, иногда ему приходилось звонить по интерфону прямо в комнату кому-нибудь из заспавшихся студентов, и тот появлялся через минуту в конференц-зале, с мятым лицом, всклокоченный и зевающий.
 В 9:30 начинались занятия, с часа до двух – перерыв на обед. Мы часто с Сергеем Ч. ходили в студенческую столовую, расположенную в том же здании, где и магазин, в котором работал Сэнсэй. Как-то раз мы шли к этой столовой, оживленно что-то обсуждая. Вдруг, как черт из коробочки, откуда-то выскочил Набэсима, замер передо мной, отвесил поклон, громко прокричал приветствие и снова исчез куда-то. Сергей корчился от смеха, и чем больше я пытался ему объяснить установки и предписания для первокурсников, обязывающие их приветствовать старших по клубу каратэ даже на улице, тем веселее ему становилось. К концу обеденного перерыва вся наша группа только и говорила о том, что Натарову японцы уже начали бить поклоны прямо на улице.
 Пример Набэсимы, которого постоянно донимали замечаниями, подзатыльниками, вечно отстающего во время кроссов, но упорно не бросающего каратэ, был для меня веским аргументом: как бы тяжко ни было мне на тренировках, есть люди, кому еще труднее. Сама фамилия этого маленького японца вызывала у меня смешанные чувства: с одной стороны, это громкая самурайская фамилия, окутанная множеством легенд, что-то вроде нашего Добрыни Никитича, а с другой – «набэ» по-японски означает «кастрюля». И когда со всех сторон раздавалось: «Эй, Набэ, протри-ка пол! Эй, Набэ, надо стараться!» – я мысленно переводил его имя на русский, получалось очень забавно.
 За редким исключением тренировки начинались с пробежек по территории университета. Мы переодевались в доги, строились в колонну по двое у входа в будокан и босиком, средним темпом бежали, издавая при этом разнообразные крики, смысл которых мне так и не удалось постичь. Бегущий впереди, как правило сэмпай, первым громко выкрикивал что-то вроде: «Сёсёррраа!», и все вместе в ответ: «Гёкудзоо!» – или просто: «Ээй!». По всей территории университета после занятий передвигались такие же группки бегущих дзюдоистов, футболистов, кэндоистов, легкоатлетов. Около получаса над кампусом висел непрерывный гул. Пробежки бывали укороченными и более длинными – с многочисленными ускорениями в горку и подъемом на девятый этаж одного из учебных корпусов университета, у которого вместо обычной лестницы вверх шел спиралевидный пандус. С площадки на крыше этого корпуса в ясную погоду открывался прекрасный вид на гору Фудзи, но подъем на нее сопровождался разнообразными упражнениями – прыжками на одной ноге, на двух, гусиным шагом, ускорениями – наверху было уже не до красот. Мысли были заняты только тем, как бы до конца отстоять последующую тренировку в зале.
 Примерно раз в три месяца в спортзале появлялся седовласый японец лет пятидесяти, довольно крепкого телосложения, с живыми карими глазами. Его встречали с невероятной помпой: построение происходило не в зале, а у входа в будокан, сэмпай буквально на полусогнутых ногах бежал навстречу, почтительно брал из его рук сумку, провожал в раздевалку. Это был Оцука, сын основателя стиля «Вадо-рю». Позднее, после смерти отца, он стал во главе этого стиля каратэ, и его стали называть Оцука Второй. Тогда к нему было принято обращаться Оцука Сихан. Как мне объяснили японцы-каратисты, Сихан, в отличие от Сэнсэя, курирует несколько клубов и входит в руководство стиля.
 Тренировки Оцука Сихана я очень любил: они не были физически тяжелыми, больший упор делался на разъяснения и разучивание новой техники.
 У Оцука Сихана была очень понятная, простая, но вместе с тем образная речь. Он любил, чтобы к его тренировке были подготовлены школьная доска и мел. В середине тренировки обязательно следовало лирическое, а если точнее – «физическое» отступление с черчением на доске человеческих фигурок, расклада сил при выполнении тех или иных ударов, смещения центра тяжести. Однажды Оцука, желая продемонстрировать пример важности скорости нанесения удара, попытался написать даже формулу импульса силы: mv деленное пополам. Пристально посмотрел на написанное, явно понимая, что чего-то в формуле не хватает. «Что-то не то!» – сказал он без тени смущения. «Кто поможет?» Японцы потупили глаза, а я вылез вперед, доказывая, что советское образование – лучшее в мире, и написал над значком скорости маленькую двойку – скорость в квадрате.
 «О! Точно! Молодец!» – обрадовался Оцука и продолжил объяснения. Этот эпизод поразил японцев-каратистов больше всего не тем, что я знаю простейшие физические формулы, а тем, что вылез и поправил самого Оцуку.
 «Но он ведь сам просил! Сихан – мне друг, но истина дороже!» – отшучивался я, когда японцы во время очередных посиделок непременно вспоминали этот случай.
 Именно благодаря Оцука у меня пробудился интерес к ката – комплексам формальных упражнений. Его показ скрытой техники каратэ, зашифрованной в тех или иных движениях, был убедительным. Становилось понятным, что это не просто балет или танцы, а серьезное боевое искусство с возможностями практического применения. «Ката – это ДНК каратэ, – говорил Оцука Сихан. – Раньше не было кино и видео, а техника каратэ сохранялась и передавалась от поколения к поколению – благодаря ката».
 Оцука всегда присутствовал и на экзаменах на ученические разряды – кю, которые проходили непосредственно в нашем зале. Основное внимание уделялось качеству выполнения техники, поэтому по количеству техник было не так много. Когда я рассказывал потом об этом в Москве нашим каратистам – не верили!
 На первом экзамене, который прошел в конце ноября как-то буднично, как часть обычной ежедневной тренировки, мне присвоили 5 кюдзё. Как выяснилось, внутри каждого ученического разряда – кю предусмотрено дробное деление: «гэ» – низший, «тю» – средний и «дзё» – высший. «Ты почти четвертый кю! – сказал мне Сэмпай по окончании тренировки. – Старайся! До черного пояса – всего четыре шага!»
 – И какой я теперь пояс? – спросил я.
 – Белый по-прежнему, но официально аттестованный! – засмеялся Сэмпай, присаживаясь на лавочку в раздевалке и закуривая. Практически все японцы-каратисты курили и с удовольствием затягивались сразу по окончании тренировки, прямо в раздевалке, еще не переодевшись и с блестящими от пота лицами. Мало того, что я был единственный иностранец в этом клубе, я еще и не курил. – У нас в «Вадо-рю» есть только белые пояса, начиная от 9 кю и до 3, с 3 по 1 включительно – коричневый, ну а потом – черный! Ты сейчас поднимаешься вверх по ступенькам кю, и у тебя уже позади ступени с 9 по 5, впереди – с 4 по 1.
 – А в черном поясе – тоже ступени?
 – Да! – снова рассмеялся Сэмпай, в душе, видимо, потешаясь над моей неосведомленностью. Сначала идет первый, но уже не кю, а дан – мастерская степень, потом второй…
 – А,понятно! Спасибо!
 – Старайся! – вновь повторил Сэмпай. – Кстати, у нас в середине января будет Кангэйко. Ты будешь участвовать?
 – А что это – Кангэйко?
 – Ну, это зимой будем кроссы бегать, закаляться.
 – Обязательно! – ответил я, про себя думая: «Эка невидаль – зимой кроссы бегать! Мы с Сергеем в минус 20 „десятку" пробегали – и ничего!»
 Наступил январь. Бурно встречен Новый 1983 год. Позади неприятные и досадные моменты, когда местная полиция в ноябре – в день смерти Брежнева – пыталась останавливать советских студентов прямо у общежития, якобы для проверки документов. Задавались бесцеремонные вопросы: что мы думаем по поводу событий в СССР. Уже снится Москва, а письма, приходящие от родных и друзей раз в неделю, становятся все более долгожданным и радостным событием.
 Тренировки в спортзале шли своим чередом. Отношение ко мне со стороны японцев было ровным. Со мной здоровались, обменивались дежурными фразами – и не более того. Не было враждебности, но и дружеских проявлений – тоже. Дистанция, несмотря на уже три месяца ежедневных совместных занятий каратэ, между японцами и иностранцем не сокращалась.
 Первые заметные проблески дружелюбия появились в ходе упомянутого Сэмпаем Кангэйко. Я после того разговора не поленился залезть в словарь и узнать, что «кангэйко» переводится как «тренировка холодом» или, как вариант, – «тренировка на холоде».
 В середине января, в субботу, в конце одной из тренировок Сэмпай объявил: «Со следующего понедельника по пятницу – Кангэйко! Сбор в 6 утра». И все японцы-каратисты при этих словах поежились, как будто им уже холодно.
 Зима в Японии по нашим российским меркам – весьма комфортное время года. Температура в окрестностях Токио обычно редко опускается ниже 5 градусов, днем сухо и солнечно. Но удивительное дело – стоит солнцу уйти, как становится очень неприятно: дует порывистый ветер, холод буквально пробирает до костей.
 В б утра эти ощущения усиливаются недосыпом и памятью тела о теплой постели, из которой ты себя выдернул невероятным усилием воли. Это состояние длилось целых шесть дней подряд. Наконец-то последний выход на Кангэйко.
 В 5:45 зазвонил будильник. Мой сосед по комнате Сергей недовольно засопел и заворочался. Я оделся впотьмах, нащупал приготовленную с вечера сумку с доги и выбрел в коридор. Около туалета, единственного на этаже, наталкиваюсь на фигуру в пижаме: наш руководитель группы. «Ты куда?» – ошарашено спросил он.
 «Не спится что-то! Пойду, потренируюсь», – ответил я, с трудом подавив зевок. «Ну, ты фанатик просто!» – услышал я в спину.
 На улице зябко. Темно. Добрел до спортзала. Переоделся в доги. Сегодня я пришел первым. А вот и японцы – все они входят в спортзал, поеживаясь, вжав голову в плечи и растопырив руки так, что становятся похожими на пингвинов. И все уже шестой день подряд произносят только одно слово: «Самуй!» – «Холодно!». Сегодня почему-то нет двух первокурсников – Набэсимы и парня по прозвищу Арикуй – Муравьед. Он и правда в профиль чем-то напоминал это животное.
 Началась разминка, очень неспешная, плавная. Удары обозначались вполсилы, их количество небольшое. «А теперь – футбол!» вдруг скомандовал Сэмпай. Мы начали катать большой набивной мяч, разделившись шесть на шесть. При отборе мяча разрешалось обозначать удары ногами, но бить не в полную силу и концентрировано, а дурачась, неопасно, для веселья. Минут через пятнадцать такой возни сонливость окончательно прошла, и даже проступил пот.
 «Все! А теперь – на улицу! Побежали!» – закричал Сэмпай. Мы построились по двое и босиком побежали по проезжей части в сторону соседнего городка Хадано, расположенного в четырех километрах от университета. В отличие от дневных пробежек, передвигались молча. Дорога извилистая, с заметными перепадами высот – вверх-вниз. Пятки ощущают холод, но это скорее добавляет куража, чем беспокоит. Замечаю, что по гладкой разделительной полосе бежать куда комфортнее, чем просто по асфальту. Постепенно становится светлее, уже видны очертания горы Фудзи с большой белой шапкой снега на вершине. А вот и солнце! Никогда не думал, что буду когда-либо встречать восход солнца на бегу, да еще в Японии!
 Добежали до города Хадано, развернулись. «А теперь – наперегонки!» – неожиданно закричал Сэмпай, и я тут же вырвался вперед.
 Первым добежал до ворот будокана, поднялся по каменным ступенькам и невольно сбавил скорость. Набэ и Арикуй вырыли сбоку от будокана на полянке небольшую ямку и развели в ней костер, который уже успел хорошо прогореть и дать угли. В углях уже лежало что-то, завернутое в фольгу. Вокруг ямы с костром первокурсники соорудили настил из досок. Стало понятно, что от сегодняшней тренировки их освободили не просто так, и им пришлось попотеть не меньше других. Набэ замахал мне рукой, подзывая к костру. Я встал на доски, протягивая то одну, то другую пятку в сторону огня. «А что там, в фольге?» – спросил я. «Это батат, очень сладкий!» – радостно сообщил Арикуй.
 Остальные каратисты подтянулись к костру в течение пяти минут.
 Все живо обсуждали, как быстро бегают иностранцы: «Наверное, потому, что у них ноги длиннее». Один японец даже припомнил, что я, пробегая мимо него, якобы крикнул: «Догоняй!». Я не стал с ним спорить.
 Мы стояли вокруг костра, грели пятки, ели батат. И тут я почувствовал, что меня потихоньку начинают принимать в свой круг: со мной стали шутить, что-то мне рассказывать, спрашивать. Это еще трудно было назвать дружбой, но общение становилось явно неформальным, и дистанция, установленная японцами в отношениях со мной, постепенно начала сокращаться.
 И как бы в подтверждение моих мыслей один из третьекурсников – здоровый парень по фамилии Ода крикнул: «Маарэрий! Мы все идем в фуро! Пошли!»
 Рядом с раздевалкой находились помещения со стиральными машинами, душами и фуро. Была и сауна, но она запиралась, и ей пользовались только дзюдоисты. Фуро при спортзале отличалось от того, что имелось в общежитии – выложенного кафелем, с современной системой поддержания температуры воды. Фуро при спортзале являло собой большую железную квадратную емкость, высотой около метра и размерами два на два метра. Горячая вода заливалась при помощи обычного шланга.
 В это фуро мы, предварительно помывшись в душе, набились сразу чуть ли не всем каратистским клубом. Из железной бочки над поверхностью воды торчали десяток черноволосых голов и одна русая.
 На просмотр утренних новостей я появился, пыша жаром и здоровьем, и мое розовое и свежее лицо разительно отличалось от не проспавшихся и слегка помятых лиц других советских студентов.
 Тренировки вошли в свое обычное русло. Приходить в спортзал стало гораздо приятнее: после Кангэйко на мое появление стали приветливо реагировать все – не только Набэ, но и «черные пояса». С третьекурсниками – безобидным здоровяком Одой, шустрым Ёсукэ и тщедушным Такэдой – отношения вообще стали приятельскими. Мы постоянно обменивались шутками, японцы стали чаще спрашивать меня о жизни за «железным занавесом». Реакция на словосочетание «Советский Союз» была у всех примерно одинаковая: «Мрачная страна, ядерные ракеты, угрюмые люди». Видимо, желая сделать мне комплимент, мои «однокурсники» подчас говорили: «Может, ты не советский? И не мрачный вовсе – даже наоборот, веселый и улыбчивый!» Оставалось еще шире улыбаться и говорить: «Да у нас все такие!» – и тут же видеть ответные улыбки, полные скепсиса. Честно говоря, мне быстро надоело убеждать японцев в чем-либо: в конце концов, я такой, какой есть, учу японский, занимаюсь каратэ, думайте что хотите. Мне кажется, что японцам в клубе каратэ где-то импонировала моя сдержанная манера поведения: я был корректен со всеми, но в друзья ни к кому не набивался, без острой необходимости вопросов не задавал. Что касалось тренировок и техники каратэ, то японцы без усилий с моей стороны рассказывали и показывали все, что меня интересовало. Движения ката буквально вытачивались: меня останавливали после каждого движения, правили технику до мельчайших нюансов – скорость поворота головы, направление взгляда, чуть ли не положение мизинцев рук и ног. И так каждый день – начиная от простейшей базовой техники до техники кумитэ – постоянный контроль и корректировка со стороны «черных поясов», всегда находившихся рядом – слева, справа и передо мной.
 Однажды на тренировке появился японец лет тридцати пяти – довольно крепкий, в хорошо выглаженном доги с потертым черным поясом. Он был небрит: неопрятная недельная щетина резко контрастировала с его аккуратной одеждой. Взгляд у японца был колючий, холодный. На куртке его доги я прочитал фамилию «Маэда».
 Маэде отбили положенные поклоны. Он медленно встал, осмотрел всех, что-то спросил у Сэмпая, бросив взгляд в мою сторону, удовлетворенно хмыкнул. Потом выяснилось, что Маэда поинтересовался, понимаю ли я по-японски.
 После этого он провел тренировку – самую тяжелую тренировку, которую мне пришлось испытать на себе в этом додзё. Маэда был на взводе, он кричал, что все мы делаем плохо, медленно, заставлял все начинать сначала, подскакивал к каждому и сверлил злобным взглядом – в общем, нагнал страху. Сам он за это время не выполнил ни одного движения. Я уже начал скептически думать: орать-то все мастера, а что сам-то умеешь? Как бы прочитав мои мысли, Маэда вытащил на середину зала здоровяка Оду и показал на нем пару комбинаций для свободного поединка – кумитэ. Мой скепсис в момент улетучился. Оказалось, что Маэда в то время носил титул чемпиона мира и неоднократного победителя всеяпонских чемпионатов по стилю «Вадо-рю». У него был свой спортзал – в десяти минутах езды на поезде от университета. Ода и Ёсукэ, которым довелось там побывать, рассказывали, что у Маэды не тренировки, а сущий ад. По окончании тренировки ко мне подошел Ёсукэ.
 – Ну как, устал? – спросил он.
 – Еще как! Ноги не двигаются!
 – Это что! Скоро гассюку – вот где будет тяжко!
 – А что это – гассюку? И как скоро?
 – Ну, это тренировки – их много – в течение всего дня. А будут в конце марта – всю неделю во время весенних каникул. Да, кстати, вот уже и расписание есть. Держи.
 И Ёсукэ протянул мне листок. На нем было написано, что гассюку (по смысловому значению иероглифов я понял, что это дословно «совместное проживание», или «сборы») пройдут с 27 марта по 2 апреля включительно, и на каждый день запланировано по три тренировки.
 Место проведения – университет «Токай».
 Жить предстояло в отдельном двухэтажном корпусе, расположенном на противоположной от моего общежития стороне кампуса, сразу за воротами. «Так, надо отпрашиваться у отца-руководителя! А ведь может не отпустить – пусть рядом, но без надзора на целую неделю!» – подумал я. А Ёсукэ сказал: «Да! Жаль, что в этот раз гассюку в университете! Обычно мы едем к океану!»
 «Э! – подумал я. – Да мне еще, оказывается, повезло! Кто бы меня отпустил одного на неделю? С посольством, наверно, стал бы наш руководитель согласовывать. А у них там ответ известный: „Нельзя! Коварный враг не дремлет! Вас сюда учиться направили, а не каратэ заниматься!"
 Но наш руководитель на удивление легко отпустил меня на неделю, уточнив только месторасположение корпуса, в котором я буду находиться.
 26 марта вечером я собрал нехитрые пожитки в сумку, в том числе доги, спортивный костюм и кроссовки, прихватил несколько аудиокассет с последними хитами и выдвинулся на гассюку. В клубе каратэ считалось модным передвигаться по кампусу медленно, чинно, с отрешенным взглядом, даже шустрый Ёсукэ взял на вооружение эту манеру, и за спиной раздавалось благоговейное перешептывание: «Это каратист!» Но я никак не мог понять прелестей такого чинного перемещения в пространстве, поэтому пересек территорию кампуса своей обычной быстрой, слегка подпрыгивающей походкой.
 Подойдя к искомому корпу
Поиск

             
Друзья сайта
Весь боевой интернет
       




Киокусин кан Ренмей


НОВОСТИ
                    

      
                                                                                                                                                                                                                                                                                
Copyright MyCorp © 2017
Аккаунт gadun1980